СТИХИ
АРКАДИЯ ШТЕЙНБЕРГА

ВОСПОМИНАНИЕ
О ПОЕЗДКЕ В ФИЛИ

Я был в незабвенных Филях,
Где воздух лежит на полях
Бок о бок с большими ромашками.
Темнело.
Горькая тишина окружала меня.
И с каждым ударом часов
Гряда отдаленных лесов
Сжималась и падала камнем
На дно неподвижного неба.

А там, в заколдованном парке,
Рыдает виола да гамба
И пары плывут, как байдарки,
Закинув прекрасные головы.

Над ними качается ветер,
Деревья костры подожгли,
И вязкая патока ночи,
Дымясь, заливает Фили.

Трамвай пробирается ночью
По старой дороге лесной,
Объездчики ближних колхозов
Сошлись под столетней сосной,
Скрипят заводские ворота,
И, брызнув пунцовой листвой,
Двойная звезда самолета
Жужжит над моей головой.

Один на крутом берегу
Стою между прошлым и будущим.
Мне пары не надо. Я жив,
Я счастлив таким одиночеством.

Стою, добровольный привратник,
Среди холодеющих трав,
Дыханье пространства и времени
В огромное сердце вобрав.

ВЗМОРЬЕ

Вот скопище первоначальных крох,
Правдоподобных, как сухой горох.
Здесь прозябает, кожные покровы,
Как брачные одежды, разметав,
Материи отчетливый состав,
Земной пупок, набухший и багровый.

Вот, поглядите, явные следы
Слоистого строения слюды.
А вот естественные водоемы —
Как полые оконные проемы;
И лишь местами ветры намели
Какие­то мясистые растенья
На лобные места деторожденья
Всеобщей нашей матери — Земли.

Наглядный мир! Ты каждою щепотью
Соперничал с одушевленной плотью.
Но помню, что незыблемей всего
Вот это двойственное вещество,
Зовущееся морем;
                           за пригорком
Оно грустит в своем покое горьком:
Кто б мог его от жизни развязать?..
Оно лежит — внушительно и шатко,
Большое, старое, — ни дать, ни взять,
Забытая футбольная площадка.

Но камень тверд, а небосвод высок.
Под башмаком, как снег, хрустит песок,
Чревовещательски бормочут сланцы,
И стонут раковины, как шотландцы.
Я вижу взморье. Брошенный баркас,
Как лошадиный труп; его каркас
Утыкан ребрами. Немного дальше,
Исполненная драгоценной фальши,
Раздетая, как ангел, догола,
Уставилась увечная скала.

Там женщина с базальтовым затылком,
Вся в сумерках, стоит над рубежом,
И голени, подобные бутылкам,
В которых отпускается боржом,
Гудят от холода, и злые веки
От холода расширены навеки.

Она стоит — привольный истукан,
Вкушая снедь на соляной твердыне.
Пред нею лопается, как стакан,
Седое море, полное гордыни,
Пред ней висит, как призрак бытия,
Горящий край небесной плащаницы,
И влажное дыханье затая,
Летают рыбы, как снопы пшеницы.

Я вижу хижину. Темным темно.
Уже созвездия, как домино,
Приучены к игорному порядку.
Я вижу хижину; сухую прядку

Ее волос; глубокое окно,
Очерченное фонарем; я вижу
Расплесканную световую жижу,
Кривую дверь, готовую проклясть
Вошедшего; условное окружье
Забора, желтого от седины,
Да ворох вёсел, бдящих у стены,
Как таитянское оружье.

Но где же бороздители морей,
Где сыновья и внуки рыбарей,
Где силачи в брезентовых одеждах?
Плывут они в слабеющих волнах,
Иль, может быть, на чистых простынях
Лежат врастяжку с лептами на веждах?
Нет, нет! Я вижу в темноте двоих,
смолящих запрокинутое днище.
Они поют среди трудов своих,
Как пел тогда генисаретский нищий.
Приятные мужские голоса
Зовут луну, и, словно розга, вскоре
Небесно — голубая полоса
Пересекла загадочное море.
Рыбак, по возрасту еще школяр,
Глядит на нежный перпендикуляр.
Он перелистывает, как решебник,
Волну, волну... Ответа нет как нет,
Лишь на волнах играет беглый свет, —
То забавляется луна — волшебник.

И юноша, мечтательный простак,
Готов бежать за уходящим валом.
Но вот уже к черно­зеленым скалам
Причаливает лодка «Рудзутак»,
И, выжимая воду сапогами,
Идут кормильцы на глухой песок.
Они во мраке кажутся богами,
Создавшими и запад и восток.

А там, вверху, у стертого порога
Здоровый пес коричневых мастей
Разлегся, как индейская пирога,
И молча ждет владельцев и гостей.
На кухне, средь хозяйственного скарба,
Густеет чад: рыбачка жарит карпа.
Он повернулся набок: ах, злодей!
И лысый Ленин с календарной датой,
Прищурившись, глядит как завсегдатай,
Как верный друг животных и людей.

Закрыв глаза, я вижу каждый атом,
Я вижу царственное вещество.
Мне море кажется денатуратом,
А эти люди — пламенем его.
Девятый вал, на берег набегая,
Спешит назад; за ним волна другая.
Всему конец — прогулке, темноте.
Земля не та, и небеса не те.

Я ж снова мальчик с карими глазами,
Играю лодками и парусами,
Играю камешками и судьбой,
Летучей рифмой и самим собой.

СИРОТА

Я в дороге замешкался на две недели,
И полковник меня обругал поделом.
Здесь мужчины поджары, а женщины в теле
И не прочь посидеть за зеленым столом.

Представлялся я местным дворянам — куда там!
Мы для ихнего общества вроде кутят.
Даже мелкая шваль с нашим братом-солдатом
Не знакомится, и принимать не хотят.

Городок не из важных — клетушки, хибарки...
День, другой побалуется он, а потом
Облака на затылок кладет, как припарки,
И распухшее горло полощет дождем.

И откуда ни взглянешь, над городом круто
Вырастает до звезд снеговая гряда;
Словно пес он, лежит у подножий, как будто
Сторожит, чтоб хребты не удрали куда.

Говорят, каптенармус порядочный скаред,
Но ему не уступит ни в чем старшина:
Каждый день на обед он баранину жарит
И дает полбутылки дрянного вина.

Денег нет... Офицеры какие-то буки...
Я боюсь, если мне не поможет Аллах,
Им, пожалуй, взбредет от похмелья и скуки
Вспомянуть о моих прошлогодних делах.

Жмешься, гнешься, стараешься жить неприметней,
А приятели рады навешать собак.
Что же мне остается? — трактирные сплетни,
Кукурузная водка да жуков табак.

У иного родители, сестры, невеста...
Только почта прибудет — в полку суета,
Все бегут в канцелярию; я же ни с места.
Кто писать-то мне будет? ведь я сирота.

Тяжело в неприсутственный день холостому.
Захлебнешься до смерти холодной тоской,
Сунешь саблю подмышку и выйдешь из дому,
И — давай колобродить в толпе городской.

На базаре торгуют веселые вдовы,
Из шашлычных кухонный доносится чад,
Лимонарщики хвалят напиток фруктовый
И лезгинские кузни звенят и стучат.

Не зайду к армянину, в саду не присяду
И румяными девками пренебрегу.
Я над здешней рекой забываю досаду
И люблю на пустынном стоять берегу.

Одинокий как перст молодой офицерик,
В белом кителе, в белой фуражке стою
И швыряю вишневые косточки в Терек,
Проклиная бесславную долю свою.

Я давно это место держу на примете.
Не отсюда ль, коня повернув на отлет,
Горбоносый джигит в полинялом бешмете
Самодельную пулю мне в сердце пошлет?

Я смеясь призываю черкесскую пулю,
Я стою на часах у сиротской судьбы,
Сдвинув набок фуражку, я смерть караулю,
Как живая мишень для учебной стрельбы.

Я ищу утешенья в минутной свободе.
Знаю — родины мне не видать никогда.
Нас везде поджидают с курками на взводе
Ингуши, осетины, чечня, кабарда...

В одичалых селеньях, в угрюмых аулах,
Что парят на границе небес и земли,
За саженными стенами башен сутулых
Словно ангелы смерти они залегли.


ПАМЯТИ
АРКАДИЯ ШТЕЙНБЕРГА

Тихий плеск Оки…
Таруса — сгусток
Метафизикою данных сил.
Переводчик и поэт искусный —
Долго тут, измаян жизнью, жил.
Знаки и знамения шифруя.
Сад стихов растит, как результат —
Над которым радугу цветную
Мир небесный обозначить рад.

Александр Балтин

2013

Википедия о А.Штейнберге

на главную страницу