СТИХИ
АЛЕКСАНДРА РЕВИЧА


* * *
Ползет расплавленный поток
по склонам, чащам и полянам,
и гибнет крохотный росток,
и гибнет город Геркуланум.
Грибом-поганкою возник
высокий смерч огня и дыма,
и гибнет тоненький тростник,
и гибнет город Хиросима.
Я сам свидетель этих сцен,
Я видел дым над Сталинградом,
явленье падающих стен,
степных стеблей, горящих рядом.
Нерасторжима дней чреда,
как родники, ручьи и реки.
Горят ростки и города
и остаются в нас навеки.

1983 г.

Памяти Владислава Ходасевича

Везувий зев открыл — дым хлынул…
А.С.Пушкин

Так вот он ты каков, прославленный залив,
дугою берегов охваченный корявой,
таким ты был, когда Везувий, зев открыв,
окрестность затопил быстротекущей лавой.
Теперь стоит себе и курит, присмирев,
злокозненный хитрец, злопамятный тихоня,
а порт Неаполя гудит во весь свой зев,
и окна дребезжат, и двери на балконе.
Ночные фонари отражены волной,
и мачты зыбятся безлистой чашей леса,
все пахнет рыбою и гарью нефтяной,
мазутом и смолой, ну что твоя Одесса.
Когда-то здесь бывал приезжий из Москвы,
вдоль огненной дуги над морем проезжал он,
трещал мотоциклет и, встав из синевы,
адмиралтейский шпиль вонзался в сердце жалом.
О невозвратный мир, куда дороги нет,
где над Москвой-рекой нахохлились домишки…
Опять под окнами трещит мотоциклет,
и слышно, как вопят портовые мальчишки.
За окнами вода, синеют острова,
Везувий высь коптит, подмяв поля подножьем,
Но, слава богу, есть деревья и трава
в московском дворике, куда вернуться можем.

ПОЕДИНОК

Тебя пригнали.
Меня не гнали.
Я дома был. Ты в чужом дому.
Мы с тобою встретились среди развалин,
и врагами были мы потому.
В наступленье ты был. Я был в обороне.
Я себя не щадил. Тебя ли жалеть?
Разве мог я за Волгу уплыть на пароме?
Разве мог на твоем пути не залечь?
На горящем вокзале,
на разрытом перроне
кровь запеклась —
и об этом
речь.
Речь об этом велась.
Речь об этом ведется,
как тогда, —
до победного, значит, конца.
Встретились мы — не два полководца,
не два дипломата.
Двадцатилетних два огольца.
Но о нашей встрече писалось в сводках,
затаили дыхание материки.
Ты вскинул оружье.
Так, значит, вот как!..
И, видно, щёлкнули разом курки.
Я остался в живых. Говорят: повезло мне.
Ты уткнулся, похолодев добела,
в опаленные камни каменоломни,
которая городом прежде была.

* * *
Совсем я не был зол или жесток,
но был обучен действовать прикладом,
стрелять, швырять гранату, бить под вздох,
и сам я весь прострелен и заплатан.
Я вышел из обстрелов и атак,
и потому, как это и ни грустно,
порой во сне сжимается кулак
и челюсти сжимаются до хруста,
но ранним утром тянется рука,
уже забыв о грубом и жестоком,
чтоб выпустить на волю мотылька,
который бьется меж оконных стекол.

* * *
Видно, я умру в своей постели,
сердце остановится во сне,
потому что мимо пролетели
пули, предназначенные мне.
Мог бы я лежать с виском пробитым,
на винтовку уронив ладонь,
равнодушный к славе и обидам,
незапятнанный и молодой,
собственною кровью орошенный,
ненавистью первой обожженный,
подсеченный первою бедой.

ПРОВОДЫ

Арсению Тарковскому

На черном полустанке
в задымленном году
лежачие подранки,
мы слышали беду,
там на платформе черной,
где в паровозный вой
влился гобой с валторной
и барабан с трубой.
В вагоне санитарном
сквозь дрему и угар
над запахом камфарным
взлетела медь фанфар,
и словно по тревоге
привстала вся братва:
безрукий и безногий,
а кто — живой едва.
За окнами вагона
над пестрою толпой
мешался вздох тромбона
с взывающей трубой
и женских плеч молчанье
в объятиях мужчин,
и детских глаз мерцанье,
и слезы вдоль морщин.
Кого-то провожали
и кто-то голосил,
куда-то уезжали
и барабан басил,
и вышла из-под спуда
всеобщая беда,
ведь были мы оттуда,
а эти шли туда.

* * *
Вкус железной воды из колодца,
солнце марта и тающий снег —
все, что было, при нас остается,
было — сплыло, пребудет вовек.
Все, что радостно, все, что печально,
не исчезнет во все времена:
та ладонь, что махнула прощально,
та щека, что от слез солона.

* * *
Когда вперед рванули танки,
кроша пространство, как стекло,
а в орудийной перебранке
под снегом землю затрясло,
когда в бреду или, вернее,
перегорев душой дотла,
на белом, черных строк чернее,
пехота встала и пошла,
нещадно матерясь и воя,
под взрыв, под пулю, под картечь,
кто думал, что над полем боя
незримый Ангел вскинул меч?
Но всякий раз — не наяву ли? —
сквозь сон который год подряд
снега белеют, свищут пули,
а в небе ангелы летят.

ИЗ ПЕРЕВОДОВ

ИОГАНН ВОЛЬФГАНГ ГЁТЕ
(1749—1832)

* * *
Когда в бескрайности природы,
Где, повторяясь, всё течет,
Растут бесчисленные своды
И каждый свод врастает в свод,
Тогда звезда и червь убогий
Равны пред мощью бытия,
И мнится нам покоем в Боге
Вся мировая толчея.

ЛЮДВИГ ТИК
(1773—1853)

* * *
      Брел в мечтах я на прогулке,
Иногда глядел вокруг,
В тихом вешнем переулке
Повстречал красотку вдруг.
— Ты, мой ангел, ждешь кого?
— Жду я друга своего.

      — Пожелай — я другом буду,
Стану верным, дам обет.
— Белый свет пройди повсюду,
Но таких, как друг мой, нет.
— Ты возьми меня на срок.
Верность часто нам не в прок.

      — Не целуй меня, уйди же!
Не хочу! Какой нахал!
Не уйдешь — возненавижу!
Так никто не поступал!
Поцелуй мне твой постыл,
Ведь силком не будешь мил.

      — Но твои как вишни губы,
И лобзанья словно мед,
Как твои мне ласки любы,
Поцелуешь — нет невзгод!
Трону сердце — слышу стук.
Сколько счастья, сколько мук!

      — Перестань! Как сердце стало
Биться под твоей рукой!
Нет, мне вовсе не пристало
Голову терять с тобой.
Всё искал ты к сердцу путь,
А теперь лобзаешь грудь.

      — Если сбросить без изъятья
Юбки, ленты, весь наряд,
Ты, свободная от платья,
Станешь краше во сто крат.
Помни: всё, что ни надень,
На тебя бросает тень.

      О, когда бы знали люди,
Что скрывает твой покров!
Полноту прелестной груди
Обласкать мой взор готов,
Видеть блеск колен и плеч,
С бедер пояс твой совлечь.

ТЕОДОР АГРИППА Д’ОБИНЬЕ
(1552—1630)

* * *
Осточертело мне транжирить мой досуг,
Свободу продавать мне больше неохота,
На что-то уповать и ублажать кого-то,
Во имя долга быть одним из верных слуг.

Мне больше по душе пустынный горный луг,
Ночлег под скалами и мрак под сводом грота,
Густая сень лесов, где нега и дремота,
Где столько отзвуков рождает каждый звук.

Принцесс увеселять и принцев надоело,
И даже мой король, который то и дело
Мне дарит милости, увы, постыл и он.

От почестей и ласк держаться бы подале,
Не надо их совсем, уж лучше быть в опале,
Чтоб не кричал никто, что я хамелеон.


На смерть
Александра Ревича

Жизнь, переполненная смыслом —
Хватило б и на пятерых.
Военный морок, раны, истов
Побег из плена…
Смерти в стык
Существованье длилось долго…
Жизнь — постоянный перевод
С небесного на наш — и только.
Смерть — как продолженный поход.
Поход за абсолютным светом.
В чём долг поэта? Множить свет,
Чтоб лучше стало в мире этом
И жил поэт, и пел поэт.

Александр Балтин

Википедия о А.М.РЕВИЧЕ

2013

на главную страницу